Оригинал взят у
в
Границы дозволенного: несколько мыслей о психологии запретовМы не знаем истории человека вне группы, и не знаем общества без запретов. Потребность в безопасности – самая базовая для человека. А как чувствовать себя в безопасности в своей группе, если нет никакой гарантии, что тебя там не убьют? Не украдут то, что тебе принадлежит?
Если посмотреть на начальные стадии развития цивилизации – выжить без группы было очень сложно. На это решались единицы, чувствовавшие в себе силу в одиночку справляться с миром дикой природы. Подавляющее же большинство выбирало жизнь в группе. И это объективно давало человеку немало преимуществ: больше пищи от совместной охоты, спокойствие за жен и детей, которые находились вместе, поддержка и помощь соплеменников, возможность построить семью. Естественно, нужно было договариваться о правилах совместной жизни. Это выглядело вполне естественным обменом: «Ты соблюдаешь правила – в безопасности ты сам и другие», «Каждый соблюдает правила – мы все эффективно выживаем». Базовые запреты – на инцест, убийство, кражи – вполне объяснимы рационально. Люди довольно быстро узнали опытным путем, что инцест приводит к вырождению, кражи и убийства – к отсутствию порядка и безопасности. А вот как быть с другими запретами, которые напрямую не касались вопросов выживания?
Здесь в игру вступают более тонкие механизмы функционирования общества. Для начала в каждой группе выделялся лидер и его окружение, то есть группа привилегированных. Естественно, никто не попадал туда просто так – человеку нужно было обладать определенными способностями, чтобы стать лидером. Но другим членам общества порой казалось, что эти привилегии незаслуженны. Естественно, возникали такие чувства как зависть, ревность, недовольство и злость, что заставляло лидеров, в свою очередь, всерьез задумываться над сохранением власти. Соответственно, запреты часто ужесточались и множились. Они позволяли контролировать наиболее непокорную часть общества или обеспечивать интересы той или иной, более перспективной, по мнению лидеров, части группы.
Приведу простой пример. До возникновения собственности во многих племенах женщина до брака считалась доступной для всех мужчин. Означало это разрешение на половую жизнь по желанию самой женщины с любым свободным мужчиной, не состоящим с ней в прямом кровном родстве. Дети, если они появлялись, часто считались «сыновьями полка», то есть могли стать детьми всего племени. Все радикально изменилось с появлением собственности. В зарождающемся патриархальном обществе собственниками выступали мужчины, и им нужна была гарантия, что женщина родит детей от него и только от него, и только его дети смогут претендовать на его имущество после смерти. Так возник запрет для женщин на половую жизнь до брака. По сути, этот запрет не имел никакого отношения к нравственности или морали, он был просто экономически обусловлен. Однако женщины вынуждены были подчиниться – отчасти в своих интересах. Сохранение добрачной «чести» позволяло выбрать наиболее обеспеченного и занимавшего устойчивое социальное положение мужчину, что, в свою очередь, давало возможность спокойно растить детей.
В возникновении запретов пересекаются рациональные жизненные потребности, частные интересы и необходимость в ощущении контроля над окружающим миром, которая есть у всех людей. Пусть ты не шаман, не жрец и не богач, все равно твой мир более контролируем, если ты в той или иной мере можешь предсказать поведение других членов общества. А оно тем более предсказуемо, чем больше запретов есть в этом обществе. Многие из них со временем становятся просто неразумными или даже вредными, но мы, тем не менее, продолжаем их соблюдать.
Мало кто осмысляет запреты критически. Казалось бы, в нашем обществе, достаточно свободном, не так уж много табу. Однако на практике сталкиваешься порой с такими дремучими суевериями, что только диву даешься. Вспоминаю пример клиентки, которая дожила до 30 лет, не имея половой жизни, потому что была убеждена: секс – отвратительное и грязное занятие, его, правда, очень хочется, но нельзя. Можно выйти замуж и делать это ради деторождения, но ради удовольствия – нельзя. Когда я спрашивал, кто же, собственно, против, она отвечала: «Все. Общество. Это же считается неправильным!». Оказалось, что так считали бабушка и мама, которые и сами замужем не были. Никакого отношения этот запрет к объективной реальности не имел. А все общество сводилось к двум эмоционально значимым родительским фигурам.
Корень происходящего в том, что запреты внушают нам еще в детстве. А в детстве у нас нет никакого критического мышления, есть только слепая и святая вера в наших родителей – как в божеств. Отчасти – они и есть наши боги, от них зависит до определенного возраста все – сколько мы получим еды, тепла, ласки, насколько будем в безопасности. А главное – нам кажется, что они знают ответы на все вопросы.
Почему же с возрастом, когда естественный родительский авторитет уже не так велик, не происходит радикальных перемен? Все довольно просто. Человек привыкает жить в определенных семейных сценариях, с определенными убеждениями. Они создают картину мира. И человеческая психика имеет одно интересное свойство – мы склонны видеть именно то, во что верим. Если некто верит в то, что секс «просто так» обязательно приведет к беде – то даже в счастливой, хоть не связанной пока обязательствами паре, он обязательно разглядит «червоточину», а потом, в соответствии со своим мировоззрением, объяснит ее «распущенностью». Паззл сойдется. Или еще проще – подсознание, впитавшее эту детскую установку, буквально сводит человека с теми, кто несчастен на самом деле. Другое дело, что причина несчастья вряд ли в сексуальной свободе. Большинство из нас готовы видеть только то, к чему привыкли, и не замечают, что порой люди живут иначе и вполне счастливы. Ведь увидеть это означало бы необходимость пересматривать картину мира, отказываться от того, что считал «своим», с чем идентифицировал себя. Буддисты назвали бы подобную неготовность меняться «привязанностью к эго».
Привычное рождает иллюзию контроля и безопасности. Меж тем как непривычное и неизвестное заставляет мобилизовать внутренние ресурсы и меняться. А к этому готовы далеко не все. Многие испытывают сильный страх перед переменами. Есть такое понятие – «зона комфорта». Это не значит, что там есть комфорт на самом деле. Там просто есть способы общения с реальностью, к которым человек привык. Например, ему не оставили выбора – ходить в школу или нет. Изначально над ним висело «надо». Заменить «надо» на стоящую мотивацию родители этого ребенка не потрудились, а до чувств своего отпрыска им не было дела. В результате ребенок привык болеть, чтобы избежать школы. И это всегда работало. Потом, когда его, уже взрослого, под знаком этого же «надо» заставили выбрать нелюбимую работу – он дальше по жизни понес с собой свою «зону комфорта» - в ней вопрос с надоевшей деятельностью решается болезнью. И это ведь работает! Поэтому начните рассказывать ему о свободе выбора – и он перестанет вас понимать – в его семье все жили именно так: «надо». Не «люблю» и «хочу», а «надо». Ему будет не понятно – как можно выбрать работу, да еще любимую. И как можно отказаться от нелюбимой работы просто потому, что ты не хочешь. Тут слишком много издержек. Что скажут родственники, жена/дети/мама/папа и так далее, если отказаться и позволить себе искать что-то по душе? И получится ли? Сработает ли новый способ жизнеустройства? Раздавленный грузом этих сомнений, человек погружается снова в свою «зону комфорта» - болеет. Это привычно, надежно, всегда работает и дает долгожданный отдых. А дальше можно и помучиться. До следующей усталости и болезни. Этот привычный способ кажется менее затратным, чем серьезная смена курса.
Наличие запретов и необходимость нарушать какую-то их часть – два важных механизма, с помощью которых человек узнает о себе, о своем взаимодействии с миром, определяет свои границы и границы других. Нарушение запретов позволяет человеку осознать свою идентичность, индивидуальность. И начинается это все довольно рано – еще в 3 года, вместе с первым кризисом взросления. Ребенок уже говорит «нет», делает «назло», то есть нарушает какие-то родительские запреты и смотрит – что же будет? От того, как происходит этот процесс, и зависит в будущем, кем станет ребенок. Тем, кто способен сам формировать свою картину мира, нравственность, делать выбор, при этом уважая границы других, или тем, кто будет периодами беспрекословно подчиняться всем законам, писанным и неписанным, а потом «срываться» в разного рода «загулы», вплоть до противоправных действий. Ребенок, которого держали в страхе наказания, будет очень долго бояться нарушить хотя бы один из принятых в его семье запретов, но неудовлетворенность, злость, раздражение, ощущение тесноты в этом искусственном пространстве без собственного выбора порой способны сделать такого человека просто монстром. Анамнез практически всех серийных убийц – детская «забитость», запуганность, систематические унижения и привычка ни в коем случае не выделяться из общей массы. Именно потому большинство из них и было трудно ловить.
В ином варианте, когда ребенка не запугивают, но взаимодействуют с ним, объясняют свои пожелания к поведению разумно и понятно, то он легко усваивает – что действительно гарант безопасности и чему стоит следовать, а что – подлежит его собственному выбору и никак не мешает остальным людям. Но таких семей, увы, очень немного.
Интересно, что иногда причиной наложения родительских запретов является не забота о безопасности чада и даже не собственные представления о морали, а… зависть. Я довольно часто встречаю этот феномен в семьях, в которых, однако, всегда утверждается, что «мы хотели бы, чтобы дети стали счастливее нас». Меж тем родитель не лжет, а часто не осознает свои подсознательные мотивы. Он по каким-то причинам не позволил себе в жизни нечто – например, из того же страха перед запретами. Но очень хотел. А сил в себе, чтобы переступить через чье-то мнение, не нашел. И вот перед ним его отпрыск, вдруг пожелавший того же, что не позволил себе отец. Происходит конфликт, бессознательной причины которого не понимают порой оба. Отец боится, что своим поступком сын покажет, что все-таки было «можно». Тогда жизнь отца, который верил в правильность запретов, окажется обесцененной. Чтобы не допустить обесценивания своего опыта, он пытается любыми путями отвратить сына от задуманного. А сын искренне не понимает, как может отец не желать ему счастья….
Впрочем, иногда запреты срабатывают «наоборот» - и чем они строже, тем сильнее у некоторых индивидов потребность их нарушить. Связано это не только с кризисами взросления и поиском своего «я». Это может объясняться совпадением «области» запрета с личными болевыми точками. Например, мужчине, чья эмоциональная жизнь в браке насыщена, не составит труда не нарушать распространенный запрет на приключения на стороне. У него и потребности-то нет такой – освежать ощущения с другими женщинами. А тот, чью эмоциональную жизнь в детстве жестко подавляли, обесценивали чувства, приучали не доверять женщинам, будет воспринимать запрет на измены как раздражитель, потому что этот запрет затрагивает единственный известный способ себя «встряхнуть» и ощутить свою мужскую идентичность. Хуже того, этот запрет косвенно заставляет его довериться одной женщине – жене, а в силу своей детской травмы мужчина без специальной работы с ним не может на это решиться. И в результате яростно будет отстаивать свое право на измены и недоверие, пусть даже и среди узкого круга лиц.
Провоцирует нарушение запрета и давление. Слишком грубые формы преподнесения каких-то запретов и рекомендаций вызывают у человека протест не из-за их содержания, а из-за подачи. Настойчивое «нельзя полагаться только на интуицию» может привести именно к тому, что человек принципиально поступит «по велению левой пятки». Будет ему от этого хорошо или нет – другой вопрос, но одной цели он как минимум достигнет – отвадит навязчивых «учителей жизни».
Здесь всем, наверное, вспомнится сакраментальное «запретный плод сладок». Однако чтобы какой-то объект дотянул до этого звания, ему мало быть недозволенным, нужно чтобы вокруг возник ореол чрезмерной тайны или важности. Иными словами, вопросу должно придаваться куда большее значение, чем он реально имеет. Характерны в этом смысле любые запреты, касающиеся инстинктивной составляющей человека, в частности, секса. Особенность этой сферы в том, что именно в ней мы знакомимся со своей животной природой. Большинство людей на самом деле ее страшится. Запретный плод сладок не столько возможностью обозначить свою личность через протест, сколько тем, что позволяет узнать себя в новом качестве, познать «темную сторону» своей личности. Это влечет и одновременно пугает. А чрезмерная важность темы и самого запрета только подсказывает человеку, что его познание себя приблизилось к новой существенной, хоть и пугающей, грани. Классический конфликт глубинного подсознания и социального «я», id и superego, как называл их Фрейд, разворачивается в таких вопросах очень масштабно. И проблема не в том, чтобы выбрать одно. Нарушение такого рода запретов – практически неизбежность, позволяющая человеку познать разные стороны своей личности и выработать какую-то цельную, единую стратегию поведения.
Человек вынужден искать свои границы: каким запретам подчиняться, каким – нет. И здесь очень серьезно встает вопрос ответственности каждого. Быть ограниченным – воспитанием, законом или общественным мнением – отчасти безопасно. Ведь кто будет виноват, если что-то в жизни не сложится? Общество. Те же запреты. Чувство долга, которое было навязано, но не принято человеком изнутри. Больше всего человек боится ощутить боль от того, что он сам не сделал для себя все возможное. В таком случае удобнее, чтобы за это нес ответственность кто-то другой. Тот, кто придумал запреты и ограничения. А если ты сам берешь на себя ответственность и решаешь, какие ограничения принимать, то в случае негативных последствий будешь «сам виноват». И этого жгучего чувства самообвинения, острой ненависти к себе, боится практически каждый.
Побороть этот страх – огромный труд, притом, что никто не гарантирует успех. Идти таким путем решаются далеко не все. Но тот, кто проходит его до конца, становится по-настоящему свободным.
Впервые опубликовано http://www.21mm.ru
