четверг, 28 июня 2012 г.

Learn to remember past errors

Maha Khan Phillips

In April this year, Jamie Dimon, chief executive of JP Morgan Chase, called concerns about the bank’s hedging strategy a “tempest in a teacup”. It is a comment he lived to regret, as the bank admitted in May that it suffered about $2bn in losses on large, opaque and complicated derivatives trades.

Rick di Mascio, CEO Inalytics: People go into denial about their mistakes

Rick di Mascio, CEO Inalytics: People go into denial about their mistakes

For some, Dimon’s comments illustrate a systemic problem best explained by behavioural finance. In contrast to the efficient markets theory, behavioural finance holds that individuals often make investment decisions based on irrational factors.

According to this view, investment professionals can be overconfident, secure in their world view and prone to denial. Sheetal Radia, policy adviser for the CFA Society of the UK, the association of investment professionals, believes that people don’t seem to have learnt lessons from mistakes made in previous financial crises. He said: “We never want to look at the root causes of the problem, only the symptoms.”

In a CFA UK paper “Why do we keep forgetting – and how do we start remembering?” Radia highlights four behavioural traits. They are: cognitive dissonance, the dismissal of views that are in opposition to your own; herding and “groupthink”; the illusion of control and overconfidence; and the disposition effect, where market participants prefer not to realise loss-making positions, even though this can mean taking great risks, in the hope that the situation changes.

Behavioural finance has evolved since the financial crisis, with several schools of thought ranging from behavioural portfolio theory, to emotional finance, in an effort to explain why people and markets behaved the way they did. But how useful is behavioural finance in preventing us from making similar mistakes in the future?

 Joachim Klement, chief investment officer at financial consultancy Wellershoff & Partners in Zurich, said: “My personal experience is that reaction to behavioural finance and its psychological effects [is] that people think it can only explain things after the effect, that what you read in the books is descriptive but not normative. As a result people think it is interesting, but doesn’t help in their daily work.”

Klement suggests the industry should keep investment diaries to record manager actions, such as buying and selling, allowing them to look back and detect patterns in their decision-making. Managers should make a quick note of their rationale for each decision and the risk they are taking, much as pilots go through a checklist before each flight. He said: “The investment diary is three short bullet points, what did you do and why you did it and what could go wrong. It’s a very quick exercise that helps you memorise these things and retrieve them.”

Some investment professionals, particularly in private banking, have shown interest in the diary system, according to Klement.

Others also see the practical value of behavioural finance. Research by manager evaluation firm Inalytics found that truly skillful fund managers have three characteristics. They get more than half their decisions right, are able to run their winning stocks (without selling too early) and they are able to cut their losing stocks without holding on in the hopes that things will turn around.

 Rick di Mascio, Inalytics chief executive, said: “People go into denial about their mistakes. JP Morgan is the embodiment of the point that people do not want to cut their losers. It shows the power of our human instincts, that we immediately want to bank a profit when we get one and conversely go into denial, which prevents us from cutting losers.”

Inalytics’ research shows that managers who are able to run their winners and cut their losers outperform their peer group by 5% per year. Di Mascio says Inalytics’ business of researching and quantifying manager skill and conducting due diligence for asset managers and asset owners has more than doubled in the past year, as these investors look to use behavioural factors to measure performance.

There are also developments in portfolio theory. In the 1950s Nobel Prize-winning economist Harry Markowitz advocated the mean-variance theory, whereby investors focus on their portfolios as a whole, on the choice of portfolio weights that provide an optimal trade-off between the mean and the variance of the portfolio return.

In 2010 he presented a mental accounting portfolio theory, which argues that investors have mental account layers that are associated with particular goals and where attitudes toward risk vary across layers, alongside fellow academics Sanjiv Ranjan Das, Jonathan Scheid, and Meir Statman. Statman, who is the Glenn Klimek professor of finance at the Leavey School of Business at Santa Clara University and the author of What Investors Really Want, said: “Mental accounting portfolio theory is a good example of where behavioural finance can help investors.

 “Mean variance doesn’t answer the question: ‘What is the money really for?’ Investors’ goals are mental accounts and, when you put them together with mean variance, you don’t lose anything in terms of efficiency. It is absolutely obvious to anyone who has not been corrupted by finance that people begin by having some use for the money.”

CFA UK’s Radia has come up with four solutions to investors’ financial amnesia. First, the practical history of financial markets should be taught to investment professionals. Second, an index to monitor credit growth and financial innovation should be developed, with a red light warning the minute someone claims “this time it’s different”. Third, boards of financial institutions should take an annual “amnesia check”, which would look at institutions’ risk assessments.

Finally, Radia wants regulators to emphasise supervision rather than regulation, establishing and operating supervisory processes that might mitigate adverse market behaviours. Regulators should be informed and independent from market influence, he said, adding: “People are still in shock and are saying that capitalism is in disarray, but it’s not that. We don’t have enough checks and balances. Our governance system has failed.”



www.efinancialnews.com/story/2012-06-18/learn-to-remember-past-errors

Why smart people are stupid

Here’s a simple arithmetic question: A bat and ball cost a dollar and ten cents. The bat costs a dollar more than the ball. How much does the ball cost?

The vast majority of people respond quickly and confidently, insisting the ball costs ten cents. This answer is both obvious and wrong. (The correct answer is five cents for the ball and a dollar and five cents for the bat.)

For more than five decades, Daniel Kahneman, a Nobel Laureate and professor of psychology at Princeton, has been asking questions like this and analyzing our answers. His disarmingly simple experiments have profoundly changed the way we think about thinking. While philosophers, economists, and social scientists had assumed for centuries that human beings are rational agents—reason was our Promethean gift—Kahneman, the late Amos Tversky, and others, including Shane Frederick (who developed the bat-and-ball question), demonstrated that we’re not nearly as rational as we like to believe.

When people face an uncertain situation, they don’t carefully evaluate the information or look up relevant statistics. Instead, their decisions depend on a long list of mental shortcuts, which often lead them to make foolish decisions. These shortcuts aren’t a faster way of doing the math; they’re a way of skipping the math altogether. Asked about the bat and the ball, we forget our arithmetic lessons and instead default to the answer that requires the least mental effort.

Although Kahneman is now widely recognized as one of the most influential psychologists of the twentieth century, his work was dismissed for years. Kahneman recounts how one eminent American philosopher, after hearing about his research, quickly turned away, saying, “I am not interested in the psychology of stupidity.”

The philosopher, it turns out, got it backward. A new study in the Journal of Personality and Social Psychology led by Richard West at James Madison University and Keith Stanovich at the University of Toronto suggests that, in many instances, smarter people are more vulnerable to these thinking errors. Although we assume that intelligence is a buffer against bias—that’s why those with higher S.A.T. scores think they are less prone to these universal thinking mistakes—it can actually be a subtle curse.

West and his colleagues began by giving four hundred and eighty-two undergraduates a questionnaire featuring a variety of classic bias problems. Here’s a example:

In a lake, there is a patch of lily pads. Every day, the patch doubles in size. If it takes 48 days for the patch to cover the entire lake, how long would it take for the patch to cover half of the lake?

Your first response is probably to take a shortcut, and to divide the final answer by half. That leads you to twenty-four days. But that’s wrong. The correct solution is forty-seven days.

West also gave a puzzle that measured subjects’ vulnerability to something called “anchoring bias,” which Kahneman and Tversky had demonstrated in the nineteen-seventies. Subjects were first asked if the tallest redwood tree in the world was more than X feet, with X ranging from eighty-five to a thousand feet. Then the students were asked to estimate the height of the tallest redwood tree in the world. Students exposed to a small “anchor”—like eighty-five feet—guessed, on average, that the tallest tree in the world was only a hundred and eighteen feet. Given an anchor of a thousand feet, their estimates increased seven-fold.

But West and colleagues weren’t simply interested in reconfirming the known biases of the human mind. Rather, they wanted to understand how these biases correlated with human intelligence. As a result, they interspersed their tests of bias with various cognitive measurements, including the S.A.T. and the Need for Cognition Scale, which measures “the tendency for an individual to engage in and enjoy thinking.”

Read more



RichardDawkins.net

четверг, 31 мая 2012 г.

Про мозги

Оригинал взят у в Про мозги
Размер мозга - одна из самых волнующих антропологических тем, судя по дискуссиям в сети. Вот сразу несколько новостей.

1.Быстрый рост мозга в раннем детстве — отличительная черта рода Homo. Обобщив имеющиеся данные по темпам роста мозга у детенышей гоминид, американский антрополог Стивен Ли пришел к выводу, что австралопитеки в этом отношении были похожи на современных шимпанзе. Более вместительный череп Homo формируется в ходе индивидуального развития не столько за счет продления периода роста, сколько за счет его ускорения. Если единственный известный детский череп Homo erectus принадлежал типичному, а не аномальному, ребенку, то ускоренный рост мозга на первом году жизни был характерен уже для человека прямоходящего. У сапиенсов и неандертальцев в первый год мозг рос примерно с такой же скоростью, как у эректусов, но в последующие 4–6 лет — существенно быстрее. Таким образом, в ходе антропогенеза сначала ускорился рост мозга в раннем детстве, и только потом — в позднем. Читать полностью

2. На сайте "антропогенез.ру" разрабатывается интерактивная диаграмма "Объем мозга ископаемых гоминоидов". Там всё-всё видно.

3. Обратите внимание, что на этой диаграмме как раз и видно то, про что все спрашивают: небольшое уменьшение среднего размера мозга у сапиенсов за последние 20-30 тысяч лет. В верхнем палеолите мозги у сапиенсов были такие же большие, как у неандертальцев. А потом слегка уменьшились. На диаграмме как раз и показаны данные, на основе которых Дробышевский это говорит.

4. Живое, эмоциональное обсуждение очередного интервью С.В.Савельева у

Общество изгоняет умных

Анна Натитник

Современный человек в своем развитии недалеко ушел от обезья­ны, жизнь его определяют те же законы, что и десятки миллионов лет назад, и будущее не сулит человечеству ничего хорошего. Эволюционист, палеоневролог, доктор биологических наук, профессор, заведующий лабораторией развития нервной системы ­Института морфологии человека РАМН Сергей Вячеславович Савельев рассказывает об эволюции и деградации мозга и делится своими прогнозами развития человечества.

Как и для чего развивался ­человеческий мозг?

Мозг эволюционировал не для того, чтобы мы стали хорошо думать, создавать бессмертные произведения, решать математические проблемы или посылать людей в космос. Он развивался, чтобы быстро и эффективно решать биологические задачи. У нас плохие ногти, медленные ноги, нет крыльев, отвратительная анатомия — мы ходим на двух ногах, как динозавры. И наше единственное преимущество перед другими биологическими видами — размер мозга.

Мозг формировался под действием биологических законов очень долгое время. Наши далекие предки, как все приматы, жили 50 млн лет на деревьях. Потом, 15 млн лет назад, они с этих деревьев спустились. По официальной версии они без всякой на то причины бросили прекрасные леса, полные еды, и отправились есть корешки в чистые поля — туда, где их запросто могли растерзать хищники. Конечно, это глупость. Обезьян из джунглей не так-то просто выгнать — их можно заманить только едой. Значит, они вышли на берега озер, которых тогда в Африке было очень много, за рыбой, икрой и яйцами гнездившихся там птиц. Переизбыток пищи, богатой белком, отсутствие конкуренции за нее — вот основа счастья наших предков. Этот райский период продолжался около 10 млн лет. Чем же занимались приматы, когда решили проблему еды? Вопросами размножения и доминант­ности. Началась жестокая половая конкуренция, и наши предки стали выяснять между собой отношения. Избыток пищи рождает социальные проблемы — этот биологический закон действует и поныне. Пока все ходят на работу и ­зарабатывают деньги, в семье все хорошо. Как только на работу ходит один, остальные начинают выяснять отношения между собой.

Возникшая в то время речь была инструментом половой конкуренции? И вызвала ли она рост мозга?

Речь и коммуникация возникли как основа для совместных действий при охоте в воде. Но очень быстро их начали использовать по-другому — для обмана. В любом мире продемонст­ри­ровать способность к действию гораздо проще и выгоднее, чем что-то сделать. Вот представьте себе: приходит самец к самке и рассказывает, что он поймал огромную рыбу, но вдруг появились злые звери, ­отняли ее и съели. У вас уже рождается образ — а событий-то никаких не было. Он все это придумал, чтобы достичь результата: покорить самку и изготовить себе потомка. Речь стала эволюционировать потому, что она не подразумевает никакой дея­тельности. Она энергетически более выгодна. Врать выгодно везде, и этим занимаются все. Речь ­помогала ­в конкурентной борьбе за пищу, за самку, за доминантное положение в стае. Однако речь не такое приобретение, которое перестраивает или увеличивает мозг. У микроцефалов, например, мозг меньше, чем у шимпанзе, но при этом они неплохо говорят.

Когда же мозг начал расти?

Десять миллионов лет назад в момент перехода от обезьяны к человеку возникла система социолизиации и начал действовать социальный отбор. Поскольку группа приматов могла решать свои задачи только в стабильной ситуации, когда никто между собой не грызется, самых агрессивных и самых умных стали либо уничтожать, либо изгонять из стаи. В результате этой скрытой формы селекции шла эволюция. С одной стороны, это был консервирующий, или стабилизирующий, отбор: благодаря отказу от биологической индивидуальности создавалась группа с определенными усредненными свойствами. С другой стороны, изгоняемые особи мигрировали, приспосабливались к новой среде, плодились и снова изгоняли асоциальных и самых умных. Так появлялся новый миграционный путь. И если мы проследим историю движения человечества, то выясним, что на каждом новом месте мозг немного увеличивался и за несколько миллионов лет достиг максимального размера — 1650 г, что почти на 300 г больше, чем у современного человека.

Как социальный отбор внутри группы повлиял на формирование мозга?

Миллион с небольшим лет назад социальная структура общества благодаря жесточайшему внутреннему отбору развила лобную область мозга. У человека эта область огромная: у остальных млекопитающих она гораздо меньше относительно всего мозга. Сформировалась лобная область не для того, чтобы думать, а чтобы заставить человека индивидуального делиться пищей с соседом. Ни одно животное не способно делиться пищей, потому что еда — источник энергии. А людей, которые не делились пищей, в социальной группе просто уничтожали. Кстати, мы все знаем пример работы лобной области — это анорексия. Человека, который, чтобы похудеть, перестает есть, заставить потом невозможно — и в конце концов он умирает. Но, оказывается, его можно вылечить: если подрезать ему лобные области, он начнет есть. Этот метод практиковали до 1960-х годов, пока не запретили психохирургию.

Когда и почему человеческий мозг начал уменьшаться?

Мозг рос, пока было куда мигрировать и пока людям приходилось решать только биологические задачи. Когда человечество столкнулось с социальными проблемами, мозг стал терять в весе. Этот процесс начался примерно 100 тыс. лет назад. Приблизительно 30 тыс. лет назад это привело к уничтожению неандертальцев. Они были умнее, сильнее, чем наши предки кроманьонцы; они творчески решали все проблемы, придумывали орудия, средства добывания огня и т.д. Но из-за того что они жили небольшими популяциями, у них социальный отбор был меньше выражен. А кроманьонцы пользовались преимуществами больших популяций. В результате длительного негативного социального отбора их группы были хорошо интегрированы. Благодаря популяционному единству кроманьонцы уничтожили неандертальцев. Против массы ­посредственностей даже самые сильные гении ничего не могут сделать. В конце концов мы остались на этой планете одни.

Как показывает эта история, для социализации большой мозг не нужен. Прекрасно социализированная тупая особь интегрируется в любое сообщество гораздо лучше, чем индивидуалист. В ходе эволюции личными талантами и особенностями жертвовали ради биологических преимуществ: еды, размножения, доминант­ности. Вот какую цену заплатило человечество!

То есть вес мозга говорит о способностях человека?

Да, о его потенциальных возможностях. В 75% случаев у человека, обладающего большим мозгом, в четыре раза больше шансов стать гением или обладать талантом, чем у человека с маленьким мозгом. Это факт, статистика.

Почему умственный труд дается нам с трудом? Это тоже результат уменьшения мозга?

Мозг — странная структура.

С одной стороны, он позволяет нам думать, с другой — не позволяет. Ведь как он работает? В расслабленном состоянии, когда вы отдыхаете, скажем, смотрите телевизор, мозг потребляет 9% всей энергии организма. А если вы начинаете думать, то расход повышается до 25%. А ведь у нас за плечами 65 миллионов лет борьбы за еду, за энергию. Мозг привык к этому и не верит, что завтра ему будет, чем питаться. Поэтому он категорически не хочет думать. (По этой же причине, кстати, люди склонны переедать.) В ходе эволюции даже возникли специальные защитные ­механизмы: когда вы начинаете интенсивно работать, размышлять, у вас тут же вырабатываются специальные соединения, вызывающие раздражение: вам хочется есть, в туалет, у вас возникает миллион дел — все, что угодно, только бы не думать. А если вы ложитесь на диван со вкусной едой, организм приходит в восторг. Тут же начинает вырабатываться сератонин — он всего на ­положение одной молекулы отличается от ЛСД. Или дофамин, или эндорфины — гормоны ­счастья. Интеллектуальные затраты так не поддерживаются, и организм им сопротивляется. Мозг большой не для того, чтобы работать все время, а чтобы решить проблему энергии. У вас возникла биологическая задача, вы включились и напряженно поработали. А как только решили задачу — тут же выключились и на диван. Выгоднее иметь огромный мощный компьютер, запустить его на три минуты, решить задачу и тут же отключить.

Мозг всегда работает целиком?

Нет, он к этому не приспособлен. Когда вы смотрите кино, работают затылочные области, когда слушае­те музыку — височные. И даже меняется кровоснабжение — то к слуховой области, то к ­зрительной, то к моторной. Поэтому, если вы хотите сохранить мозг в целости, нельзя заниматься, например, одной физкультурой. Если вы не будете при этом давать себе интеллектуальные нагрузки, причем разнообразные, то кровоснабжение будет проходить преимущественно в моторных областях, а не в интеллектуальных, то есть ассоциативных, и там раньше начнется склероз. Старушка будет подвижная, стройная, но в полном маразме.

Из-за этой особенности мозга нам сложно делать несколько дел одновременно?

Да, конечно, много дел требуют повышенной концентрации, и энергетические затраты резко возрастают. Приток крови идет сразу к нескольким областям, сопротивление мозга нарастает: чем больше вы включаете нейронов, тем больше мозг не хочет работать.

Как заставить ленивый мозг работать?

Сделать это очень сложно. Конечно, мозгу можно сулить какие-то отсроченные результаты, но биологические организмы требуют только немедленных результатов: до завтра ведь можно и не дожить. Так что этот способ подходит единицам. А вот обмануть мозг можно. Для этого существует два приема. Первый — с помощью обманных обещаний, второй — с помощью так называемой смещенной активности. Приведу пример. Собака сидит около стола, вы — за столом, на столе — бутерброд. Собака хочет стащить бутерброд и понимает, что ее накажут. И вот она сидит-сидит между двух огней и вдруг ­начинает остервенело чесать за ухом. Она не может ни остаться безучастной, ни среагировать — и выбирает третий путь. Это и есть смещенная активность — занятие делом, ­напрямую не ­относящимся к тому, что вам действительно нужно. Это то, что загнано в щель между биологической ("хочу") и социальной ("надо") мотивацией. Писатели, скажем, начинают писать совсем не то, что должны, фотографы — снимать что-то не относящееся к заказу — и результаты часто бывают гениальными. Кто-то называет это озарением, кто-то вдохновением. Достичь этого состояния очень сложно.

Можно ли сказать, что спо­собности человека заложены в его мозге?

Да, и их нельзя ни расширить, ни увеличить — только реализовать. Например, у художника огромные затылочные поля — раз в пять-шесть больше (по весу, размеру, числу нейронов), чем у обычного человека. Этим определяются его способности. У него больше ресурс по ­обработке, он будет видеть больше цветов и деталей, поэтому вы никогда не сможете с ним договориться о том, что касается изобразительной оценки. Людям с разными способностями трудно понять друг друга. И чем сильнее выражены их способности, тем хуже.

Как выявить способности человека?

Психология этого, к сожалению, не может. А технические средства пока не очень развиты. Однако, я уверен, через пять-десять лет технологии усовершенствуют, появятся высокоразрешающие томографы (сейчас их разрешение — 25 микрон, а нужно 4—5 микрон), и тогда с помощью специального алгоритма можно будет сортировать людей по способностям и отбирать гениев в разных областях.

Звучит устрашающе. К чему это приведет?

К тому, что мир изменится навсегда. Самое приятное — благодаря такой сортировке люди смогут заниматься тем, к чему они дейст­вительно склонны. И это принесет ­многим счастье. Не надо будет никого травить газом Эр-Эйч, как в фильме "Мертвый сезон", чтобы все были ­тупыми и счастливыми. Еще одно последствие — индивидуальные различия перекроют этнические, и расовые проблемы исчезнут. Зато появятся новые — такие, с которыми человечество еще никогда не сталкивалось. Потому что гении, которых отберут искусственным путем, кардинально и, главное, незаметно для окружающих изменят мир. В ближайшем будущем человечеству предстоит очень короткая, но очень яростная гонка. Кто первый создаст систему сортинга, тот будет править миром. Вы же понимаете, что в первую очередь эту технологию используют не на благо общества, а в военных целях. Это будет чудовищно. По сравнению с этим Вторая мировая война покажется игрой в солдатиков.

А в каком направлении сегодня идет естественный эволюционный процесс?

Негативный социальный отбор, начавшийся 10 млн лет назад, дейст­вует по сей день. Из общества до сих пор изгоняют не только асоциальных элементов, но и самых умных. По­смотрите на судьбы великих ученых, мыслителей, философов — мало у кого хорошо сложилась жизнь. Это объясняется тем, что мы, как обезьяны, продолжаем конкурировать. Если среди нас появляется доминантная особь, ее надо немедленно ликвидировать — она же угрожает каждому лично. А поскольку посред­ственностей больше, любой талант должен быть или изгнан, или просто уничтожен. Именно поэтому в школе отличников преследуют, обижают, третируют — и так всю жизнь. А кто остается? Посредственность. Зато прекрасно социализированная.

То есть мы до сих пор живем по тем же законам, что и десятки миллионов лет назад?

Да, мы такие же обезьяны, как и раньше, и живем по тем же обезьяньим законам, что и 20 млн лет назад. В основном все едят, пьют, размножаются и доминируют. Это основа устройства человечества. Все остальные законы, системы только маскируют это явление. Общество, в котором нет-нет да появляются одаренные люди, придумало такой способ маскировки наших обезьяньих корней и желаний, чтобы оградить биологические начала от социальных. Но и сегодня все процессы — в сфере политики, бизнеса и т.д. — строятся по биологическим законам. Предприниматели, например, стремятся на всем сэкономить, чтобы получить конкурентные преимущества и таким образом повысить свою доминант­ность. Социальные же законы, моральные и этические установки, привитые родителями, наоборот, мешают бизнесу, и все стараются их обойти, чтобы больше заработать.

Раз все построено на инстинк­тах, значит, чтобы управлять людьми, надо к этим инстинктам и апеллировать?

А все так и делают. Ведь что обещают политики? Каждому мужику по бабе, каждой бабе по мужику, каждому мужику по бутылке водки. Мы вам изменим социалку — вы будете лучше жить. Мы вам сделаем доступное медицинское обслуживание — вы деньги сэкономите и здоровье сохраните. Мы вам снизим налоги — у вас будет больше еды. Это все биологические предложения, связанные с энергией и продолжительностью жизни. А где социальные предложения? Почти никто из политиков не говорит об изменении социальной структуры общества, о ценностях. Вместо этого они говорят: мы дадим вам денег — а вы размножайтесь. Или вот еще пример доведенной до абсурда инстинктивной формы поведения по установлению доминантности — умный дом Билла Гейтса. В этом доме есть хозяин — он входит, и для него настраивается кондиционер, меняются влажность, свет. Уходит — и все подстраивается под запросы менее главного начальника. То есть в доме, по сути дела, находится стадо бабуинов, которые своим появлением в каждой комнате доказывают друг другу, кто главнее. И это называется умный дом? Да это шизофрения в обезьяннике. Апофеоз биологического начала. А подается все это как устройство мира будущего. Какое устройство мира будущего?! Того и гляди хвост отрастет до колена при таком будущем. Все нововведения направлены на одно и то же.

Похоже, что перспективы нашей цивилизации в том, что касается интеллекта, радужными не назовешь.

Если цивилизация сохранится в нынешнем виде, в чем я сомневаюсь, то наш интеллектуальный уровень сильно упадет. Это неизбежно. Уже сейчас образовательный ценз значительно снижается, потому что возникла великая вещь — информационная среда, которая позволяет людям имитировать знания, образованность. Для приматов это очень большой соблазн — такая имитация позволяет ничего не делать и иметь успех. При том, что интеллектуальное развитие будет снижаться, требования к уровню социальной адаптированности будут повышаться.

Вот, например, объединили Европу. Кто оказался самым успешным? Умные? Нет. Наиболее мобильные и социализированные, те, кто готов переезжать в другие города и страны и прекрасно там приживается. Сейчас эти люди приходят во власть, в структуру управления. Европа, объединившись, ускорила деградацию интеллекта. На ­первый ценност­ный уровень выходит способность человека поддерживать отношения, на второй — все остальное: профессионализм, умения, навыки. Так что нас ждет интеллектуальная деградация, уменьшение размеров мозга, отчасти, может быть, физическое восстановление — сейчас же пропагандируется здоровый образ жизни.

Человек не может обладать и высокими умственными способностями, и развитыми социальными навыками?

Очень редко. Если человек думает о чем-то своем, ищет решения, которых до него не было в природе и в обществе, это исключает высокий уровень адаптированности. И даже если общество признает его ­гением, он в него не впишется. Высокая социализация, в свою очередь, не оставляет ни на что времени. Массовики-затейники мало пригодны к подневольному труду. Потому что они приобретают доминантность, повышают свой рейтинг с помощью языка, а не дел.

Отличается ли мозг женщины от мозга мужчины?

Женский мозг меньше мужского. Минимум разницы в среднем по популяции 30 г — максимум 250 г. За счет чего он меньше? За счет ассоциативных центров, отвечающих за абстрактное мышление, — они не очень нужны женщине, так как ее биологическая задача связана с размножением. Поэтому женщины бывают особенно успешны в облас­тях, относящихся к воспитанию, образованию, к ­культурологической идентификации, — они хорошо поддерживают, сохраняют, передают преемственные культурологические системы — музеи, библиотеки. Кроме того, они добиваются прекрасных результатов в стабилизированных сообществах, там, где все правила уже определены и хорошо известны. Ну и, конечно, женщины бывают гениями — мозг очень изменчивая структура.


Источник: Анна Натитник,
Harvard Business Review Россия

суббота, 18 февраля 2012 г.

Почему мы не следуем собственным нравственным правилам (inopressa.ru)

Майкл Маршалл | New Scientist

Человек устроен так, что имеет "две параллельных нравственных системы, и они не всегда согласуются", - так интерпретирует The New Scientist исследование по этике, опубликованное в Evolution and Human Behavior.

Размышляя о природе нравственных запретов, многие психологи приходят к выводу, что они являются разновидностью так называемого родственного отбора у животных, суть которого в том, что самопожертвование одной особи повышает шансы на выживание генома данного вида в целом. Однако Роберт Курцбан из Пенсильванского Университета (Филадельфия) полагает, что существует комплекс нравственных правил, развившихся независимо от родственного отбора.

К такому выводу он пришел, слегка изменив условия известного мысленного эксперимента с трамваем, состоящего из двух частей: "Проблема вагонетки" и "Толстый человек". В первой части человеку предлагается решить, переводить ли стрелку, чтобы отвести вагонетку с пути, на котором лежат пять человек, на другую ветку, где к рельсам привязан один. Вторая часть в классическом варианте представляет собой дилемму: столкнуть ли на пути одного человека, который может остановить вагонетку, чтобы спасти пятерых? На первый вопрос большинство отвечает утвердительно, а на второй - отрицательно, и это, как пишет The New Scientist, показывает, что у большинства из нас есть "строгий [внутренний] запрет на неопосредованное убийство людей, пусть и во имя высшего блага".

Дополнение Курцбана - просьба к испытуемым оценить свои действия во второй части эксперимента с нравственной точки зрения. Несмотря на негативную оценку подобных действий, столкнуть незнакомца ради сохранения жизни пятерым другим незнакомцам согласились 28% респондентов, а когда речь шла о шести братьях испытуемого, готовность пожертвовать одним ради пятерых выразили 47%, говорится в статье.

Источник: New Scientist


Tags: